Я тут политическую теорию на досуге набросал.

Представим политику как противостояние коллективистов и индивидуалистов. Коллективисты сильнее, потому что там, где индивидуалист думает: «Я индивидуалист, вы коллективисты — ну и делайте что хотите», коллективист думает: «Я коллективист, ты коллективист, мы коллективисты, а кто еще не коллективист — мы идем к вам».

Чем хуже живет общество экономически или под воздействием внешнего врага, тем сильнее в таком обществе расцветает коллективизм — люди пытаются сплотиться, чтобы выжить. Чем лучше, тем меньше коллективист воспринимает все непохожее как угрозу базовым потребностям, а значит, вероятнее оставит индивидуалиста в покое. Не изгоняя, не перевоспитывая.

Авторитаризм обожает коллективистов. Если вы автократ, вам надо защищать свою власть тем сильнее, чем ее у вас больше и чем дольше вы при власти находитесь. Сплотить вокруг защиты своей власти индивидуалистов — это довольно бесперспективная затея. Их вообще сложно вокруг чего-либо сплотить. Преимущественное желание индивидуалиста — это чтобы его не трогали. Зато коллективисты — идеальный материал. Легко объединить, заставлять верить, что наша группа правильная, а все остальные нам завидуют, — этого даже не надо, вы уже работаете с материалом, который по умолчанию так считает. Фундамент авторитарной власти сформирован. Индивидуалисты или сидят в тюрьмах, или уезжают за границу. И тут что-то начинает идти не так… Коллективисты, добившись того, чтобы не было таких, кто не со строем шагает, вдруг оказываются в ситуации, когда понятия не имеют, куда шагать…

На их лицах проступает легкая неуверенность, а коллективисты очень не любят выглядеть неуверенно. Состояние неопределенности для них как мужчина в платье или эклектика — вызов всему их миру. Определенность находится быстро вместе с врагом. Найти которого несложно, потому что для коллективиста враг — все, что не часть их.

Дальше гомогенность растущей группы поддерживать все сложнее и сложнее (во всяком случае, пока еще клонов мы штамповать не научились), поэтому группа естественным образом рассыпается до новой итерации.

Прочитал статью про рейтинг доверия власти. «Рейтинг доверия власти» — власти, которая натравила быдло на граждан своей страны, — очень смешная формулировка, но совсем не смешные цифры, которым нет причин не верить.

Конечно, самое острое чувство, которое я пережил в этом контексте, — это беспомощность.

Думал: что надо сделать, чтобы эту беспомощность не ощущать? Пришел к тому, что надо либо изменить свое отношение к ситуации… Я продолжаю эту мысль словами: принять, сдаться.

Либо иметь власть ситуацию поменять: такой власти не предвидится (к счастью для всех сторон).

Либо объяснить обществу, что то, что они делают, им следует делать по-другому. И это сложная задача. Невыполнимая задача. Но в целях борьбы с ощущением беспомощности я стал думать: а что бы я сказал, если бы меня могли услышать все? Не в смысле пытаясь говорить так, чтобы все поняли, и не в смысле веря, что все прислушаются. А просто ради процесса, ради иллюзорного ощущения движения.

Видимо, другая моя травма — опыт работы с детьми — навела меня на мысль, что я сказал бы про «взрослость».

Про то, что общество перестало ценить взрослость. И, кажется, перестало ее различать. Тогда я пошел к ИИ и спросил: «Чем мировоззрение взрослого отличается от мировоззрения ребенка?». Ответ мне так понравился, что мне захотелось его привести в рамках моей борьбы (прошу прощения, не удержался от пасхалочки).

Вот часть выдачи:

Ребёнок естественным образом стремится к простым моделям:

• есть хорошие и плохие;

• есть правильный ответ;

• если произошло плохое событие, кто-то виноват;

• справедливость должна существовать всегда;

• желания должны реализовываться быстро;

• эмоции являются достаточным основанием для выводов.

Ребёнок спрашивает:
— Кто это сделал?

Взрослый спрашивает:
— Почему система привела к такому результату?

«Почему система привела к такому результату?» — это на взрослом.

Ни эмоция, ни интертейнмент, ни погоня за социальными или политическими очками.

А что если применить этот вопрос к себе: «Почему система привела к такому результату?». Мой ответ: «Потому что люди, думающие как я, меньше делают для того, чтобы воздействовать на окружающих, чем люди, думающие по-другому».

P.S.: Мой друг в учебке пишет уморительный дневник, мы когда-нибудь поделимся с вами.

Нет ни одного вопроса, который применимо к реальным условиям не влечет за собой много альтернативных следствий. И всё, что касается насилия, систематически оказывается вопросом сложной настройки баланса рисков и выгод.

Допустим, вы считаете принудительную мобилизацию неизбежным злом. Ваши аргументы понятны.
Но учитывает ли ваша карта мира практическую реализацию такого подхода:
— Как обеспечить справедливую систему бронирования и отсрочек?
— Как быть с незащищенными слоями населения, которые столкнутся с злоупотреблениями выгодоприобретателей этой ситуации?
— Какие меры надо предпринимать по отношению к тем, кто противится принуждению, и какие ресурсы надо для этого задействовать?
— Какие ресурсы расходует на всё это общество и какие ресурсы уходят на коррупционную составляющую этих процессов?
И список этих вопросов можно продолжать очень долго. А мы даже не затронули этическую часть.

Везде, где вы даете людям экстраординарную власть над другими людьми, появляются возможности для экстраординарного или вполне обычного обогащения. Это хорошо видно на примере исправительных учреждений Украины, где существует практика так называемой «приёмки», когда заключенных избивают в первый день. Цель: вымогательство, психологическое подавление, принуждение к ненормированному труду.

Насилие — это не про этику, это про власть. Насилие создает условия для злоупотреблений, для ухудшения качества работы системы. Политические сроки, беззаконие, связанное с мобилизацией, — это не изолированный процесс, это процесс, который оказывает влияние на всю систему взаимодействия общества и государства.

Возможность применять насилие создает условия для экстраординарной власти. А экстраординарная власть имеет тенденцию к злоупотреблению и укреплению самой себя. Значит, ограничения права на насилие — это вопрос, тесно связанный с правильной работой политических институтов.
Поэтому, защищая насильника в тюрьме, общество защищает само себя.